?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Новичок среди китов

Это снова я и перевод автобиографии Вечнозеленого Браунинга. Учитывая особенности нынешнего сезона, надеюсь, будет интересно ознакомиться со следующей порцией о молодом и перспективном фигуристе на первых в жизни турнирах высшего уровня, нервах, Федерации, а также — откуда есть пошла НСС и с кого на самом деле её писали

На высшем уровне

В феврале 1987 я приехал в Оттаву на чемпионат Канады, зная, что должен попасть на пьедестал, чтобы пройти в сборную на чемпионат мира в Цинцинатти. На тренировках всё шло хорошо, уверенность в себе росла. Я стал третьим в обязательных фигурах (лучше были только Орсер и Нил Патерсон), что стало отличным импульсом перед короткой программой). Орсер выступил феноменально, получив шесть оценок «6.0» за артистичность. Но я всё-таки удержал общее третье место благодаря каскаду с тройным лутцем, в битве с которым на время возникло перемирие.

В произвольной программе я показал своё на то время лучшее катание — только Орсер получил баллы выше. Я сделал пять тройных прыжков, получил от 5.6 до 5.8 за технику, и поднялся на общее второе место. Я стоял на пьедестале рядом с Орсером, и на шее у меня висела серебряная медаль. Как бонус — и Слипчук выступил достаточно сильно, чтобы занять общее третье место, что означало: мы поедем в США вместе. Наконец-то дверь на чемпионат мира открылась перед нами.

Вспоминая о Цинцинатти, обычно говорят о противостоянии Орсера и Бойтано — первом раунде «Битвы Брайанов». Все СМИ крутились вокруг них, а мы со Слиппером оставались в тени. Мы были в восторге просто от того, чтоб попали на чемпионат мира, но никто бы не удостоил нас даже второго взгляда. Вот поэтому моя тренировка тоже не попала в объективы.

Тренировочный лед залили на что-то вроде пенной основы, благодаря чему он стал упругим и идеально подходил для прыжков. Бойтано явно думал насчет добавления в программу четверного, он и Орсер были главными претендентами на победу, слишком многое для них стояло на кону. Орсеру тоже очень понравился этот суперупругий лёд. Когда он сделал необычный заход к следующему прыжку, все зрители обернулись, и не разочаровались. Орсер сделал четверной, самый лучший из всех, что я когда-либо у него видел, хотя приземление получилось не идеальным. Публика просто с ума сошла.

Увидев это, я спросил мистера Джей, а можно ли мне тоже попробовать. Потом поехал и сделал четверной — идеально. Никто и глазом не моргнул. Я сделал второй — кажется, это вызвало слабое подобие интереса у зрителей. Я сделал третий и кое-кто захлопал. Я ничего не понял: только что я совершил невозможное, три раза подряд. Ну ладно, всё это было на помеси катка с трамплином, сила отскока дала мне нечестное преимущество, всё равно что сильный попутный ветер в спину бегуну. И всё равно, я расстроился, особенно увидев, что тренер Орсера Даг Ли и мистер Джей ухохатываются над моей растерянностью.

Потом мистер Джей подозвал меня и терпеливо объяснил ситуацию. Во-первых, в том году главным прыжком, на основании которого сравнивали Орсера и Бойтано, был тройной аксель. Именно за этим и пришли зрители, а не за каким-то пацаном, про которого в жизни не слышали, что он может обернуться в воздухе четыре раза. Собственно, большинство зрителей вообще не знали, что я делаю четверной. Хоть это и звучит глупо, но четыре оборота получаются так быстро, что, если всё чисто — выходит на вид как тройной тулуп. Глаз просто не отмечает, что там четыре оборота, а не три. Моргни — и упустишь. Даже если кто-то и смотрел на меня (при Орсере-то на льду!), то решил, что я прыгал тройные.

Такова она, жизнь в фигурном катании, как и то, что мы со Слиппером были на льду новичками. Ну и хорошо. Мы выступали от души и надеялись на лучшее. По правде, я прекрасно понимал, что в топ-10 не попаду, но надеялся оказаться в топ-17, это был для канадской Федерации «проходной балл» в олимпийскую сборную. Зато я начал понимать реальность судейства на чемпионате мира. В первый день соревнований я отдал все силы обязательным фигурам, и всё же, не достиг успеха: я стал двенадцатым на первой фигуре, девятнадцатым на второй и тринадцатым на третьей, в общем итоге — четырнадцатым.

На следующий день Орсер выиграл короткую программу с блестящим исполнением. После того, как он несколько лет подряд становился вторым, это был шанс взять корону. Мне оставалось только болеть за него, я после короткой программы был девятнадцатым, упав при исполнении каскада из тройного и двойного. Плюс, четырнадцатое место после фигур — и перед произвольной я был семнадцатым.

Все смотрели на Орсера и Бойтано (некоторые еще косились на Александра Фадеева). Я откатался раньше, финишировав четырнадцатым в произвольной программе с оценками от 5.0 до 5.3. Это обеспечило мне общее пятнадцатое место, достаточно, чтобы попасть в Калгари. Слиппер стал двадцатым, что отсекало его шансы, но у нас не было времени переживать собственные прокаты. Как и все остальные, мы следили за последним противостоянием Большой Тройки.

Орсер выступал первым и исполнил шесть тройных прыжков, причем два из них были акселями. Еще никто не делал два тройных акселя на чемпионате мира. Хотя он и сдвоил планируемый седьмой тройной, оценки за артистичность были очень высокими. И всё же, Бойтано мог его побить.

Бойтано рискнул. Он попробовал четверной, но упал — и это означало, что Орсер победил. Канадская сборная нарушила протокол, не сдержав радостного вопля — к счастью, мы стояли очень далеко, и думаю, нас не заметили. Честно говоря, не самая хорошая штука — прыгать от радости, когда другой парень падает. Да и в целом, не хочется, чтобы он падал, хочется, чтобы он выступил самым лучшим образом, а ты (если сможешь) еще лучше.

Потом катался Фадеев, но за три недели до чемпионата он потянул паховую мышцу. Об этом мало кто знал, а кто знал — понимал, что это турнир между Орсером и Бойтано, хотя Крис Боуман тоже хорошо выступил.

Итак, Орсер стал заслуженно первым, Бойтано — вторым, Фадеев — третьим. Я плакал, когда появились результаты. Из-за моих собственных выступлений я так никогда не переживаю, но когда это касается фигуристов, которых я уважаю — там я не могу сдержать эмоции. Я помню, как стоял на льду и бормотал мистеру Джей, что хочу, чтобы однажды это всё было со мной.

Мы все считали, что нам повезло быть в сборной с Орсером. Всё внимание концентрировалось на нём, он снимал давление с наших плеч. Мы многому у него научились: как он катался, как вёл себя. Мы с ним не были друзьями. Собственно, он был самым старшим и общался с фигуристами своего возраста. Но на меня произвели огромное впечатление его слова на пресс-конференции в ночь его победы. «Теперь я ко всему подходил зрело, — сказал он. — Эту неделю я держал всё под контролем, с самой первой фигуры. У нас была отработанная стратегия с первого дня. Удивительное ощущение, когда ты, в конце концов, выигрываешь. Я всегда думал, каково это — выиграть золото, когда видел других фигуристов, которые выиграли». Ну, теперь он сам узнал. Но меня это тоже интересовало и я решил, что в один прекрасный день встану на первое место.

Вспоминая о Цинцинатти, я думаю о многих прекрасных людях и удивительных впечатлениях. Например, польский фигурист Гжегош Филипповски, ставший пятым. Я видел его на Skate Canada, когда мне было лет одиннадцать или двенадцать, и вот мы с ним соревнуемся на одном турнире. Всю неделю он прыгал тройные аксели, а я пристально за ним следил. Наверное, что-то где-то щелкнуло, потому что через три дня после возвращения домой я и сам начал их делать на тренировках. Мы праздновали с Трейси Уилсон и Робом Макколлом, они выиграли бронзу в танцах второй раз подряд. И я рискнул сесть на диван рядом с Катариной Витт, которая в тот год вернула титул чемпионки мира, отобрав его у Дебби Томас. Катарина смотрела кино по ТВ, а мы смотрели на неё….

Сезон 1987/1988 поставил задачу: прорываться. Чтобы попасть на Олимпийские Игры, я должен был снова попадать на пьедестал чемпионата Канады. Но там я проблем не видел.

Мистер Джей и Сандра Безич, мой хореограф, помогли собрать программы, которые сочли подходящими для достижения цели. Короткая программа выросла из веселого показательного номера «Текила», произвольная на музыку «Сюита Большого каньона» напоминала о моих западных корнях, и в то же время подходила для Калгари.

Сезон начался хорошо. В сентябре 1978-го года на соревнованиях в английском Ричмонде (возле Лондона) я выиграл серебро. В октябре, когда в Калгари проходил этап Skate Canada, я впервые попробовал исполнить четверной перед судьями, чтобы привыкнуть к мысли о наличии этого прыжка в соревновательной программе. Я упал, но на моё итоговое место это не повлияло. Орсер победил Бойтано, подтвердив свои олимпийские притязания, Виктор Петренко стал в общем зачете третьим, а я — четвертым, и победил его в произвольной, сделав семь тройных прыжков. Недурно, решил я, учитывая, что в Цинцинатти Петренко был шестым, а я — пятнадцатым. Я был воодушевлен: все говорило, что мои усилия на тренировках оплачиваются сторицей. Чтобы отпраздновать и немного сменить обстановку перед олимпийским рывком, мы решили принять приглашение Ники Слейтера поучаствовать в шоу-турне по Англии и Ирландии вместе с Трейси Уилсон и Робом Макколлом. Это было в декабре, но я вернулся в Каролину на Рождество, прежде чем ехать в Ройал Гленора и готовиться к февральском чемпионату Канады в Виктории.

На тренировках я особые усилия отдавал обязательным фигурам, и снова это себя оправдало. Только Орсер и Нил Патерсон получили за них оценки выше. Потом Орсер откатал невероятную короткую программу, но я был вторым. На следующий день, когда начинались прокаты произвольных программ, через Викторию пронесли олимпийский огонь. Это должно было меня подстегнуть, но почему-то произвело обратный эффект. Я откатал и близко не так, как мог бы. Впрочем, как и остальные. Орсер дважды упал, но всё-таки выиграл восьмой подряд титул чемпиона Канады. Частично проблема была в том, что лед покрывал тонкий слой воды — я толком не мог определить, где же настоящая поверхность, и это сбивало с ритма, а приземления становились неуклюжими и неуверенными. Но всё-таки я умудрился не упасть и закончил турнир на общем втором месте.

Я стоял на пьедестале с серебряной медалью, и тут меня словно громом поразило: мечта об Олимпийских Играх сбылась! Правда, настроение портило то, что Слипперу не удалось туда попасть. Нил Патерсон буквально вырвал третье место, откатав превосходно. И он, и Слиппер в тот день прыгнули выше головы. Собственно, они выступили намного лучше, чем я или даже Брайан.

В этот же момент взяли своё месяцы напряжения. Теперь, когда моё место в олимпийской сборной было гарантировано, я начал разваливаться на куски. Сначала я пошел на допинг-тест и по пути выпил три или четыре бутылки пива — это делало чудеса для сдачи анализа, но не улучшало состояние духа. Роб Макколл дразнил Орсера и меня: «Классный произвольный танец, ребята», имея в виду, что без впечатляющих прыжков нам было бы самое место в его виде спорта. В этом не было ничего злого, никогда. Но временами казалось, что я просто обязан вцепиться в чужие слова и обратить их обратить против себя.

Я уже опоздал на общий приём в отеле. Шелли Борден из федерации посадила меня в такси, и я поехал. Где-то квартал спустя я вдруг начал плакать. Я не понимал, что со мной происходит: ведь это должен быть пик моей карьеры. Я попал в олимпийскую сборную, я буду представлять свою страну на домашней Олимпиаде. Я должен был бы верещать от радости, но вместо этого я всхлипывал на заднем сидении такси и ругал себя. Победа была неправильной. Я катался плохо. Слиппер не попал в сборную. Потом, когда такси остановилось у входа в отель, началось самое главное.

К тому времени организаторы приёма уже тихо сходили с ума, не понимая, что со мной случилось. Я очень серьезно опоздал. Хуже того, Дэвид Дор, главный директор CFSA — настоящий поклонник правил и порядка. Он устроил всё определенным образом, и все должны были подчиняться распорядку, что бы там ни случилось. Мне сказали, что, как призёр, я должен пройти немедленно в зал.

Чемодан с одеждой был наверху, но подняться и переодеться мне не позволили, а приказали идти и встать с остальными фигуристами, в джинсах и мятой футболке. А благодаря пиву для допинг-контроля свежим дыханием я похвастаться не мог. Все остальные успели принять душ, переодеться и смотрелись на миллион долларов. А я выглядел как из ночлежки. К тому же, глаза покраснели и воспалились, потому что всю дорогу в такси я проплакал. На меня косились с недоумением — что же я дальше выкину. А я был совершенно разбит, особенно после того, как прождал десять или пятнадцать минут в ожидании начала церемонии. За это время можно было бы сбегать наверх и переодеться два раза. Но нет! Я должен был торчать там как дурак. А потом нужно было фланировать по залу, полному спонсоров и чиновников. Не будь я новичком — малоизвестным фигуристом с низким рейтингом — я бы сказал: «Извините, ребята. Я пойду переоденусь и вытру нос. Увидимся через пять минут, если в моё отсутствие небо рухнет на землю — очень жаль». Жаль, тогда мне это в голову не пришло.

После церемоний я пошел наверх и некоторое время просидел у себя в номере, а потом пошел в номер к родителям. Им по виду было еще хуже, чем мне. Я сел, рассказал, что случилось, и проплакал еще целый час. Потом мне стало значительно лучше, и я решил, что могу взглянуть в глаза друзьям. Мама с этим согласилась и сказала мне попытаться расслабиться и получить удовольствие от оставшегося вечера. Это было ошибкой.

Я пошел на вечеринку в номере Дага Ладрета, чтобы объясниться. Потом кто-то попросил меня принести пару напитков с балкона, где они охлаждались. Я взял их, вынеси попытался закрыть балконную дверь. Но она застряла, и пришлось толкнуть посильнее. Дверь захлопнулась и разлетелась вдребезги, на шум примчался Ладрет и когда понял, кто устроил там новую проблему — взвился до потолка.

В его защиту, он с партнёршей всю неделю был под огромным давлением. Они не просто выстояли борьбу за попадание в сборную, но и стали чемпионами Канады, и думаю, были слегка не в себе от огромной кучи новых обязанностей. Даг подумал — судя по моему поведению на церемонии — что я псих, но это ему вряд ли облегчило ситуацию. Грубо говоря, он сказал, что с него хватит, и велел мне убираться вместе с моими жалобами, нытьем и общей придурковатостью. Плюс, по его мнению, если мне не нравилось быть в олимпийской сборной, то не надо было туда отбираться.

Тут меня снова понесло. Я сказал, что он несправедлив, что его собственное поведение тоже не образец, и что если кто-то и ведет себя странно, это не я, зато он, коль собирается продолжать в таком же духе, пускай подтверждает слова делом. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом он ушел, и это было лучшее, что случилось в тот вечер.

Я стоял и думал: «Да что, черт возьми, происходит?» То, что должно было стать радостным событием, развалилось на уродливые куски. Позже, когда у нас обоих было время всё обдумать, мы с Дагом сели рядом и обсудили всю ту неделю, особенно — ту ночь. Даг — тот человек, которого все члены сборной считают лидером, и его слова очень многое для меня значат. К счастью, наша дружба пережила тот эпизод, но я бы всё на свете отдал, чтобы его не случилось. Я благодарен за то, что больше ничего подобного и не было.

Четыре года назад Дэвид Дор появился на национальном семинаре фигуристов, чтобы сплотить ряды.

«Если вы не будете выигрывать больше медалей, — сказал он, — мне не с чем будет идти к спонсорам. Если вы не будете выигрывать больше медалей — мне неоткуда будет брать деньги, которые вам нужны. Вы никуда не поедете. Нам придется урезать количество спортсменов, которых мы можем послать на соревнования. Так что, вы должны выигрывать больше медалей. Медали, медали, медали!» Каждый раз, произнося это слово, он стучал кулаком по ладони.

Дор в тот день произвел на всех неизгладимое впечатление. Еще долгое время каждый раз, когда кто-то из нас выигрывал, мы стояли в раздевалке и скандировали изо всех сил: «Медали, медали, медали!»

Мы с Дором схватывались много раз. Он писал мне письма, выражая опасения насчет моей погони за четверным, что она не достигнет цели. Он был расстроен, узнав, что я подумываю о собственном агенте. И еще более — когда я его всё-таки нанял. На одном турнире он всё время косился на меня. И постоянно говорил мне и Мэттью Холлу: «Вот так, мальчики. Одна ошибка — и всё кончено. Занавес». В таком стиле он общался со многими поколениями фигуристов. Честно говоря, я был готов ему врезать. Что бы там он ни думал, его методика не работала. Много раз мне казалось, что он лезет в мою карьеру. Он был резок, авторитарен и надменен, напоминая сурового школьного директора. Его уважали, потому что он почти в одиночку сделал из CFSA то, чем она является сейчас. Но его и боялись. Многие фигуристы его не любили.

Я потом понял, что мы с Дором должны сотрудничать. У меня не было выбора, потому что я не мог позволить себе конфликт. Но изменения в наших отношениях случились не сразу. Еще на чемпионате мира в Париже в 1989 помню, как мистер Джей проводил меня мимо контингента из Федерации. Тем не менее, постепенно все налаживалось. Дор по-прежнему был строгим школьным директором, но я больше не боялся, а уважение осталось. Постепенно я понимал, что он переживает не на пустом месте, и что его критика исходит от заботы.

У меня есть теория, что Дор не мог понять, как со мной обращаться, потому что очень долго работал с Брайаном Орсером. Орсер был в спорте уже десять лет, восемь из них он был чемпионом. Когда Орсер закончил карьеру, Дор не знал, что делать из меня. Я казался легкомысленным и безразличным, я действовал ему на нервы. Ненадежное капиталовложение. Но это понятно, я ведь был не Орсер. Иногда я сам не был уверен, кто же я. Но потом Дор пришел к пониманию и уважению моей позиции, сосредоточился на мне и выяснил, что же мне необходимо для успеха. И он заставил меня спрашивать себя, что же я делаю — так, чтобы я не болтался бесцельно.

Сейчас, мне кажется, мы прошли полный круг. Мы можем говорить друг с другом честно и вежливо. Мы теперь в одной лодке, а следующий чемпион продолжит свой путь. Но теперь я могу шутить с Дором и не бояться, что он меня не так поймет. Я называю его «Супер-Дэйв», как одного телегероя — так я зову его к телефону, когда звоню в офис CFSA, и так он подписывает свои письма мне.

Я не преувеличивал, говоря, что Дор почти в одиночку создал CFSA. Его воображение и усилия вывели канадское фигурное катание на новый уровень. Национальная сборная была под его контролем. Он заключил первые соглашения с телекомпаниями, и финансирование появилось, потому что именно он убедил спонсоров, что фигурное катание — это хорошая инвестиция. Теперь нашему спорту завидуют остальные.

Федерация может быть жесткой и категоричной. И должна быть. Это очень могущественная организация, которая обращается с большими деньгами. Она продаёт всё — от телевизионного времени до рекламы на бортиках, продаёт «полный пакет» соревнования спонсорам и публике. Она продаёт нас — фигуристов из национальной сборной. Без фигуристов, которые выигрывают медали, тех, кого хочет видеть публика, Дору было бы нечего продавать. Фигуристы это знают. Никто из нас не наивен. Мы знаем, что без денег от Sports Canada никто бы и улицу не пересек, не говоря уж о поездках во Францию, Германию или Японию.

Дор пытается привить нам чувство ответственности и понимание, откуда берутся деньги. И мы не просто знаем, что нельзя быть капризными мальчиками и девочками, но и с самого раннего детства понимаем, что обязаны нести ответственность за собственные поступки. Мы обязаны уделять CFSA наше время, ходить на вечеринки фигуристов, встречаться со спонсорами и носить их свитера. И у меня не должно быть индивидуального спонсора, могущего вступить в конфликт со спонсорами сборной.

Как фигуристы принимают эту ответственность, так и Федерация становится более гибкой и понимающей. Когда у меня возникли проблемы в Галифаксе в 1989, ко мне пришли и сказали: «Поговори с нами. Мы на твоей стороне». Это тоже благодаря Дору.

На одной из встреч в этом году Дэвид Дор должен был выступить с речью. Я подозвал его перед выступлением и сказал, что напишу в нём в своей книге и процитирую, в частности, «Медали, медали, медали!» Он вернулся в зал и прочел речь — совсем другую. Он говорил фигуристам, что никогда не был им врагом и не требовал выигрывать любой ценой. Он просто представил факты: ожидания Федерации и то, что он считал обязанностями спортсменов. И все ему ответили. Дор всегда был с нами. Он слушает нас, он старается. И что бы ни случилось, он всегда будет Супер-Дэйвом.

Слово Дэвиду Дору:

В начале 1980-х, когда я был президентом CFSA, мне казалось, что многие фигуристы, которых мы отправляем на соревнования, возвращаются с местами в середине второго десятка и довольны ими. Я пробовал привить им больше соревновательности, но не удалось. В 1986-м, когда меня наняли генеральным директором, я сказал фигуристам, что они могут выигрывать и что не должны удовлетворяться средними результатами.

Чтобы профинансировать сборную мирового уровня, нам нужны были спонсоры. А чтобы привлечь спонсоров, нужны были медали и победы. Я помню ту речь, которую цитирует Курт. Может, это и прозвучало грубо, особенно для молодых спортсменов, но я был уверен, что именно это и обеспечило толчок в нужном направлении.

В те дни Курт был частью того, что я называю вторым поколением фигуристов. Эти молодые люди были в тени, некоторым казалось, что их никто не замечает. Это все потому, что я большую часть усилий отдавал на обеспечение потребностей ведущих спортсменов. Финансовая ситуация была тяжелой, я заключал сложные сделки. Я боялся, что многие неправильно поймут, чего же я добивался. На мне была огромная ответственность, в некоторых случаях удавалось разделить её с другими. Но даже если Курт и остальные этого не знали, я всегда о них помнил.

В 1984 Поль Мартини и Барб Андерхилл победили в парном катании в Оттаве, впервые с 1973 принеся Канаде золото чемпионата мира. В то же год Брайан Орсер выиграл серебро. Эти выступления обозначили, что у нас теперь есть сборная мирового уровня. Появились спонсоры, но нам нужно было ловить момент.

В следующие несколько лет такие фигуристы как Орсер, Лиз Мэнли, наши ведущие пары и танцоры продолжали занимать всё внимание, но я видел Курта и его ровесников неотъемлемой частью будущего нашей команды. Я помню многочисленные дискуссии с самыми разными людьми — о них. Я знал, что Курт свободолюбив и независим, особенно когда у него появился собственный агент, но он всегда оставался в команде. Я привык позволять ему поступать по-своему, хотя для этого пришлось идти на уступки, однако он никогда не ставил себя выше команды.

Курт стал невероятно популярной ролевой моделью для подрастающих спортсменов. Он целеустремлен, однако прост — и это хорошо, фигуристы временами слишком серьезны — иногда слишком доступен, но у него просто волшебный дар общения с молодежью. Он никогда и ни о ком не говорил плохо, и никогда не просил больше, чем мы могли дать. Собственно, он просил очень мало. В свою очередь, он дал остальным фигуристам понять, что их ценят, и что всё происходит для них и благодаря им.

Второе поколение фигуристов стало так же успешно, а можно, и более успешно, чем первое, и всё из-за того, чему они научились, пока ждали своей очереди. Думаю, именно Курт объединил их. Вскоре придет третье поколение, научившееся уже у них. Искренность и сила Курта сыграли в этом огромную роль.

Олимпийский дух

Была у меня теория насчет Олимпиады в Калгари: что раскроются небеса, и я откатаю лучше, чем когда-либо, и публика будет меня обожать. Просто потому, что это Олимпиада. Но я ошибался. Лёд был таким же. И прыжки тоже. И падения, если на то уж пошло. Для меня Игры всегда ассоциировались с какими-то дальними странами, было странновато осознать, что они проходят практически у меня дома, в городе, который мне так хорошо знаком. Вид на горы из Калгари был таким же, как и с крыльца в Каролине.

Месяц я провёл, оттачивая произвольную программу. Кроме того, заехал домой, посмотрел, как играет в хоккей сын Уэйда, пообедал с кузиной Дженнифер и сыграл в пул с моим приятелем Гарретом Эдвардсом. И крутился в основном в клубе Ройал Гленора. А потом, оглянуться не успел — и началась Олимпиада.

Шестьдесят тысяч человек собралось на церемонии открытия на Стадионе Макмэхон, чтобы посмотреть проход нашей сборной. Лидером, несущим флаг, выбрали Брайана Орсера. Аудитория у телеэкранов составила около двух миллиардов человек по всему миру, а мы разработали стратегию, как показаться на каждом экране. План был таков: протолкаться к краю и попасть поближе к камерам. Это бы сработало, если бы мы шли по часовой стрелке, как было запланировано. И лишь когда мы вышли на дорожку, распорядитель указал нам в противоположную сторону.

Правда, нам было уже плевать. По крайней мере, кончилось это напряжение. Мы провели несколько часов, ожидая начала процессии, шатались по арене среди зимы, накрутив на себя кучу слоёв одежды, а потом засыпали в тепле. Когда нас, наконец, позвали, пришлось снова одеваться и идти топать четверть мили к стадиону. Но когда мы вышли, в красно-белых костюмах, публика уже была на пике.

Даже во время этого марша я всё ждал, когда же на меня снизойдёт олимпийский дух. Наконец, Майкл Фаррингтон, танцор, катавшийся в паре с Мелани Коул, ткнул меня локтем и сказал: «Эй, кто-то выкрикивает твоё имя!» Не знаю, как он это расслышал, в общем шуме ничего слышно не было. Но я посмотрел и увидел брата и сестру, и их лица стали тем самым катализатором. Это был чудесный день.

В тот вечер мы вернулись в Канадский Дом — это был настоящий дом в стороне от Олимпийской Деревни, куда мы шли расслабиться, встретиться с родителями или просто выспаться и сбежать на минутку от журналистов. Мы устроили себе вечеринку с пиццей и смотрели запись церемонии открытия. Но камеры меня не показали.

На следующий день не было назначено никаких мероприятий, поэтому мы с Нилом Патерсоном пошли посмотреть тренировки чехословацкой хоккейной сборной, потом играли в видеоигры и осваивали электронные сообщения — на каждом этаже поставили компьютерные терминалы, где можно было обмениваться посланиями или просто валять дурака.

Соревнования в обязательных фигурах проходили рано утром следующего дня, я стал одиннадцатым — неплохо, но я немного расстроился, что не попал в десятку. Олимпийские правила требовали сдавать допинг-пробы не в конце, а после двух фигур и после короткой программы. Из-за этой непривычной процедуры день мне показался длиннее и нервознее. В итоге, перед короткой программой я нервничал, начал терять концентрацию и смазывал прыжки на тренировках. Мистер Джей работал над техникой, как всегда, спокойный и уверенный. Он совсем не казался расстроенным, но меня всего трясло от страха, что я опозорюсь перед публикой. Я схватил тренера за руку и крикнул:

«Я боюсь. Очень боюсь. Вы должны мне помочь».

Он очень странно взглянул на меня, а потом начал смеяться — я не совсем на это рассчитывал, прося о помощи.

«Это не смешно!» — сказал я.

«Нет, смешно, — ответил он. — Для чего мы столько работаем? Чтобы ты мог выступить перед публикой. Зачем ты прыгаешь, снова и снова? Чтобы мог выйти на такое вот соревнование. Ты был вторым на чемпионате Канады. Ты заслужил право выступить здесь. А теперь ты мне говоришь, что волнуешься из-за этого? Всё! Ты сделал своё дело, ты на Олимпиаде. Мне всё равно, как ты откатаешь — главное, чтобы ты получил удовольствие».

Я таращился на него, не понимая, что он говорит. Но, как всегда, он сказал именно, что мне было нужно. В этом был смысл. Может, Игры случаются раз в жизни, кто гарантирует, что я пройду квалификацию на следующие? Поэтому, я принял совет, успокоился и пообещал себе, что расслаблюсь и просто сделаю лучшее, на что способен.

Сказать легче, чем сделать. К тому времени, как настала моя очередь выходить на прокат, я опять весь изнервничался, хотя, на этот раз в хорошем смысле. Я был последним в своей группе, и все передо мной выступили чисто. И вот я — представитель хозяев Олимпиады, разминаюсь и делаю вид, что я на самом деле где-то далеко, перекручиваю двойные аксели и въезжаю в бортики. Но к моему удивлению, когда программа действительно началась, всё пошло хорошо. Кажется, я получил семь отличных оценок и поднялся на девятое место. Орсер и Бойтано, как и ожидалось, заняли две первых строчки.

На следующий день у нас было свободное время, и я провел часть его, гуляя вокруг с канадской сборной по босбслею. Потом мы с Нилом Патерсоном смотрели хоккей. В этом преимущество олимпийской деревни — множество разных спортсменов. На соревнованиях по фигурному катанию можно думать только о катании, бежать некуда — кругом только оно. А в Калгари можно было просто спуститься в холл и наткнуться на кого-то, полностью сосредоточенного на своём виде, о котором ты вообще ничего не знаешь. Так что, оставалось только пожелать ему удачи — и это как-то само по себе приносило облегчение, отвлекая от собственных забот.

В день произвольной программы температура на улице выросла до рекордной отметки. На арене собралось почти двадцать тысяч человек, все обливались потом. Разогревшись (само по себе звучит смешно), я спустился вниз, расстегнул костюм (он был на одной молнии) и спустил его до колен, обтираясь мокрыми полотенцами. Холодные компрессы помогли — я почувствовал себя готовым штурмовать олимпийские вершины.

Буквально перед выходом на лёд меня схватил за руку Поль Мартини — он был комментатором для ТВ (жаль, пропустил мой стриптиз). «Не иди сразу на место начала программы, — сказал он. — Сначала просто покатайся вокруг. Публика начнет хлопать, как только ты выйдешь, вот и погуляй немного. Ты не захочешь стоять там и ждать, когда же начнется музыка».

Я последовал этому совету и правильно сделал. Когда зрители заметили меня, устроили настоящую овацию. Я катался по льду, радуясь, что послушался Мартини. Если бы я просто стоял там без движения — то потерял бы всю концентрацию. Моя произвольная программа «Сюита Большого каньона» прошла хорошо, её музыка пришлась по вкусу публике. Я был единственным фигуристом, попробовавшим четверной, но упал. И всё же я сделал семь тройных прыжков и занял шестое место в произвольной и восьмое в общем. Я желал попасть в топ-10 — и попал.

Увы, Орсер проиграл «Битву Брайанов», заняв второе место, за Бойтано. Бронзу выиграл Петренко.

Проблемы Орсера начались с проката Бойтано, который казался непобедимым. Через десять минут настала очередь Орсера, он принял этот вызов, но ближе к концу программы сдвоил запланированный тройной прыжок, и это могло стать решающим фактором. Бойтано получил высшие оценки от пяти из девяти судей, Орсер — от четырех. Финальные результаты были почти равны — судьбу олимпийского золота решила одна десятая балла.

Даже в поражении Орсер продемонстрировал достоинство. На пресс-конференции он сказал, что сделал всё, что мог, но считает, что ему не за что извиняться. Он был прав! Жаль, он решил не делать второй тройной аксель, но почти после каждого турнира ты думаешь, что надо было бы сделать что-то по-другому. Орсер много раз выигрывал титул лучшего исполнителя произвольной программы, и мне до сих пор не приблизиться к гениальности его программ.

Оглядываясь на Игры в Калгари, я понимаю, что был просто рад попасть туда, так же сильно, как радовался успешным выступлениям. Я даже почти не вспоминал, что в итоге занял место на семь позиций выше, чем на предыдущем чемпионате мира. Но я попробовал прыгнуть четверной и упал — значит, предстояло еще много работы.

Моя работа была окончена, я мог просто болеть за остальных. Я видел, как Уилсон и Макколл выиграли в бронзу в соревнованиях танцоров, потом мы с Родом Гароссино помогали Лиз Мэнли взять серебро в соревновании женщин, начав на трибунах «волну». Все мы были так рады за неё — ведь она оправилась после очень тяжелой полосы.

Последние несколько дней в Калгари были временем расслабления и возможностью пообщаться. Казалось, весь город праздновал, и если тебя замечали в куртке сборной — открывались все двери. По-моему, я провел гораздо больше времени танцуя, чем прыгая тройные. Еще помню, как хоккеисты успокаивали целый этаж в нашей резиденции, чтобы Орсер мог спокойно поспать перед произвольной. Я прыгал свои фирменные «ваксели» на показательных выступлениях, а потом бежал бегом на стадион, где шла церемония закрытия, и всех через четыре года приглашали в Альбервилль.

продолжение следует

Comments

( 3 comments — Leave a comment )
nayotrie
Oct. 13th, 2013 08:15 pm (UTC)
Спасибо за позитив!
santiia
Oct. 14th, 2013 06:48 am (UTC)
Я рада, что это интересно читать :) И весело.
nayotrie
Oct. 14th, 2013 09:32 am (UTC)
Да, хорошая книга.
( 3 comments — Leave a comment )