?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Канадец в Париже

Нет, это не о похождениях рекордах Патрика Чана на Бомпаре, а о его предшественнике, тогда еще не великом, но уже знаменитом на весь мир. Очередная порция мемуаров Курта Браунинга, посвященная первому мировому чемпионству, а также Катарине Витт и особенностях жизни во время турне.

А что я думаю по поводу результатов некоторых национальных первенств, я потом скажу.


Катарина

В 1988-м году Катарина Витт выиграла свой четвертый чемпионат мира и, как и оба Брайна, объявила о завершении спортивной карьеры. Турне чемпионов по пятнадцати городам Европы стало её прощальным шоу, и меня пригласили участвовать в нем. Эти туры проходили каждый год после чемпионата мира, в основном их целью был сбор средств для ISU, а участие было обязательным: выиграл чемпионат мира – едешь в тур ISU. От некоторых маршрутов на голове волосы вставали дыбом, например, тридцать шоу в семнадцати странах за полтора месяца. А этот был, по сравнению с ними, просто отдыхом. Каждый вечер ведущий представлял меня как человека, впервые исполнившего четверной прыжок. Я это слышал на дюжине разных языков, слово «квад» почему-то всегда звучит примерно одинаково.

Тур начался в Чехословакии. Мой сосед по комнате, Петр Барна, был из Праги, он заодно выступал и переводчиком. Мы приехали в Карвину, что на границе с Польшей, где оказалось, что на постой нас определили в государственный санаторий. Зарегистрировавшись, я принял йодную ванну в огромном резервуаре и заснул – очень спокойно. Разбудила меня очень крупная дама, которая помогла вылезти из резервуара, и тот факт, что на мне не было ни клочка одежды, беспокоил меня намного больше, чем её. Завернувшись в полотенце, я пошел на лечебный массаж – такова, значит, жизнь в туре?

Первое шоу всегда сложное: нервничаешь перед премьерой, все время вылезают технические косяки. Мою музыку почему-то проигрывали намного быстрее, чем нужно, и я изо всех сил старался за ней успеть. В тот же вечер Крис Боуман отмечал день рождения, ему исполнился двадцать один год, в санатории мы притащили торт, а на верхнем этаже играли музыканты. Катарина Витт тоже пришла туда – она любила танцевать (только это у нас и было общее) – так что, мы проводили вечера вместе.

Вообще, я думаю, тот вечер я был за Патрика Суэйзи, звезду фильма «Грязные танцы», Катарина считала его потрясающим. Она пересматривала этот фильм снова и снова, при каждой возможности крутила саундтрек. Даже слишком часто, особенно когда решила, что наше шоу нужно переименовать в «Тур Грязных Танцев», самое то, чтобы написать на открытке домой друзьям и родственникам!

За Витт всегда следила её тренер, женщина по имени Ютта Мюллер, руководившая каждым движением на льду и за его пределами. Но раз её спортивная карьера была окончена, Мюллер тоже немного ослабила хватку, благодаря чему сложилась особая атмосфера, позволившая мне узнать Катарину лучше. Я был совершенно не похож на обычных её поклонников: при моем росте в метр семьдесят я не возвышался над ней, был младше, и уж точно не был богат и знаменит. Я придумал себе её образ, понадобилось некоторое время на осознание своих ошибок.

Как ни странно, Ютта Мюллер не возражала против моего присутствия. Еще более странно – учитывая, что она наводила ужас на множество других фигуристов – мы с ней даже подружились. Оказалось, у неё было чувство юмора. На следующий год в Париже, когда я отметил, что её новые ученицы очень талантливы, она ответила: «Курт, они для тебя слишком молоды!»

Вот так мы с Катариной и сошлись. Думаю, все остальные сразу решили, что я попался на крючок. Орсер велел мне быть острожным, «Только не влюбись, – говорил он, – все, кто её встречают, сразу влюбляются». Правда, это не стоило его беспокойства, меня терзало скорее любопытство, чем увлечение, а там было по поводу чего любопытствовать!

Катарина Витт могла быть жесткой, свое умение защищаться она возвела в степень искусства. На неё всегда давили, из-за чего она даже не старалась общаться с поклонниками. Она подписывала автографы с одинаковой улыбкой и никогда не смотрела им в глаза. Она была упрямой и капризной. Однажды мы пошли пообедать, и она велела забрать свой заказ, потому что заметила более привлекательное блюдо на другом столе. Она была импульсивна, многое делала под влиянием момента, но ей все прощали. Образ всей команды зависел от неё, и она с этим справлялась. Она знала, как подавать себя, как заигрывать с прессой, как навести идеальный вид за десять секунд. Она завораживала. Ты чувствовал, что тебе оказана большая честь находиться рядом с личностью, обладающей такой силой. Она была не просто привлекательна – она звезда.

Она умела защищаться, и это могло как спровоцировать проблему, так и помочь из неё выпутаться. Однажды Мюллер устроила для неё встречу с кем-то из мелких представителей королевского рода. Он подъехал на роскошном «Альфа-Ромео» и явно купался в деньгах. В конце вечера, думаю, он рассчитывал на большее, чем получил, но Катарина отшила его без малейших угрызений совести. Когда ты так знаменит и красив, как она, должно быть, сложно доверять людям. Другой случай был во время шоу в Италии, с итальянским лыжником Альберто Томба – он выиграл два золота на Олимпиаде в Калгари, и пресса представляла его как «последователя». Потом телевизионщики решили состряпать романтическую историю. Интервьюер снова представил их друг другу на арене и попросил Катарину поцеловать его перед камерой. Она только холодно взглянула на него и спросила: «Из какого вы спорта?» На самом деле, она прекрасно помнила, кто он такой, но не хотела, чтобы ею манипулировали СМИ.

На следующий день мы ехали автобусом в Берлин, остановились выпить кофе, и несколько человек вернулись с газетами. На первой странице красовалось моё фото с Катариной, где она помогала мне переодеться во время предыдущего шоу. Его так ловко обрезали, что невозможно было понять, где это мы, и эффект оно произвело весьма специфический. В статье было написано, что мы с Томба подрались из-за Катарины. А по другим нашим фото было написано, что мы сбежали через черный ход на тайное свидание.

Для Ютты Мюллер это было уже чересчур. Она усилила наблюдение за Катариной и следила за её комнатой. Петр Барна был в восторге – он ходил туда-сюда с трагическим видом и говорил: «Катарина скомандует – Курт прыгает». Орсер отсчитывал часы и минуты до свадьбы. В конце концов, конечно, пресса нашла себе другую пару, тур продолжился, а мы с Катариной остались добрыми друзьями.

Жизнь в туре

Тур совершенно не похож на соревнования. Это положительный, но сбивающий с толку опыт: сначала все вдруг оказываются вместе, потом, так же внезапно – шоу завершается, и на следующий раз все имена и лица могут быть уже другими.

Пока тур в дороге, где бы ты ни оказался, удается только пробежаться по верхам и посмотреть хорошо если четыре квартала вокруг своей гостиницы. Думаешь в первую очередь, как бы выспаться, а не достопримечательности посмотреть (и до них добраться), потому что вечером выступать перед аудиторией в шесть тысяч зрителей, и не хочется свалиться. Довольно часто спишь весь день, а погулять удается только после шоу, когда на дворе уже глубокая ночь, а у тебя ни в одном глазу. Но тогда не походишь по музеям и картинным галереям, открыты только ночные клубы. Так что, идешь на танцы, знакомишься с кем-то местным, и на этом все. И очередная галочка напротив города в списке. Про Карвину я помню, как мы задули свечи на торте в честь дня рождения Криса Боумана и пошли гулять, изображая героев «Вестсайдской истории» и распевая пародию на песню «Мария». Мы попали в маленький и очень шумный ночной клуб, где я танцевал по очереди с Катариной Витт и с незнакомой пожилой чехословацкой леди.

Я стараюсь запоминать. Некоторые города слились в одно сплошное пятно, я даже не уверен, был ли я там. Другие можно описать одним предложением или абзацем.

В Венеции мы ходили по магазинам с Линдоном Джонстоном (отличный фигурист, заслуживающий менее двусмысленного имени*) [созвучие: Линдон Джонсон – 36-й президент США – прим. пер.]. Парни обычно не особо любят шоппинг, но этот был потрясающий: мы наняли гондолу, и гондольер её вел как нью-йоркский таксист. Мы нацепили на себя блестящие шорты ярких химических расцветок – все остальные ходили в шикарных пиджаках. Мы сидели на краю канала и махали туристам, проплывающим мимо нас в лодках с прозрачным верхом. Потом мы наткнулись на магазин одежды и купили себе такие же шикарные пиджаки. Остальные члены тура, увидев наш обновленный гардероб, аплодировали стоя.

В Брюсселе я оказался в квартале красных фонарей. Тамошние работницы демонстрировали себя в освещенных неоном витринах, судя по их виду, им было безумно скучно, многие вязали. Завидев, что кто-то приближается, они обнажали грудь, но если ты не выказывал немедленного желания попробовать товар – одевались обратно. Завораживающее зрелище для выходца из маленького канадского городка.

Помню гавань в Копенгагене, где мы сидели с Петром Барной и делились воспоминаниями о детстве. Наш отель был у самой воды, можно было открыть окно и увидеть корабли из всех стран мира, и моряков, выглядящих точь-в-точь как морячок Папай.

В Хельсинки я смотрел кино «Роковое влечение», больше про Финляндию ничего не помню.

История в Лондоне случилась годом позже, но я хочу рассказать её сейчас. Она доказывает, как коварны могут быть иностранные земли.

У меня оказалось три часа свободного времени между тренировками, и я решил прогуляться. Никаких проблем, что может стрястись, пока я пробегусь по берегу Темзы? Я перешел через мост и пошел на противоположный берег, зная, что в случае чего смогу вернуться к началу. В Лондоне много мостов, я видел их изображения.

Очень скоро я почувствовал себя просто замечательно: я был в Лондоне, один, и прекрасно проводил время. Так я стал отдаляться от берега. Еще некоторое время спустя я понял, что больше не в центральном Лондоне и понятия не имею, куда попал. Выглядело все не особо приятно. Тогда я нашел мост и перешел на другой берег реки. Отлично! Обратный путь был перекрыт из-за ремонта, пришлось опять отойти от берега. Я совершенно потерял из виду Темзу, но не потерял чувства времени: я опаздывал. Реку я снова нашел, пробежавшись через газон одного из домов.

По крайней мере, я оказался в жилых местах – сады в домах спускались к самой реке, их отделяли друг от друга ограды и заборы, через которые я перескакивал, пока не уткнулся в высокую стену, метров двух или двух с половиной в высоту. Перелезть через неё я никак не мог, нужно было возвращаться к дороге, но я попал в чей-то сад, и ворота были заперты на замок. Я оказался в ловушке! Потом я понял, что вижу дом насквозь: задняя дверь была открыта, передняя выходила на улицу, обе были распахнуты. Может, хозяев дома не было, может, были, работали на кухне, но в любом случае, если меня кто и заметил, рассмотреть мог только размытую тень. К тому времени, как я вернулся на каток, на дворе стало уже темно. И это – главное, что я запомнил о Лондоне.

К концу тура весной 1988-го года мне казалось, что я не был дома целую вечность – со дня отъезда в Будапешт. Когда я вернулся, меня приветствовало множество друзей и спортсменов из клуба Ройал Гленора, а в клубе поздравил Джордж Пинчес, генеральный менеджер, и подарил мне именную табличку «1st quad». Я только начал работать с хореографом над новыми номерами для шоу, когда опять пришлось уезжать, на этот раз в Сан-Франциско, в тур Тома Коллинза

Это имя похоже на название коктейля, так что, я все поясню. Том Коллинз – американский бизнесмен, организовавший свою версию тура ISU. Если чемпионат мира проходит в Северной Америке, то спортсмены едут именно в его тур. Живут они по-царски, останавливаются в лучших отелях, получают привилегии. Если ты молодой фигурист и к жизни в туре еще не привык, то это просто рай на земле. На мой же взгляд, проблема в том, что Коллинз платил – и до сих пор платит – очень мало. Кроме того, мы с ним рассорились.

Пару лет назад Коллинз пригласил меня в свой тур. Я сказал, что смогу участвовать только в половине из-за других обязательств. Мы начали переговоры, мне был нужен один свободный день, чтобы поработать с менеджерами в Лос-Анджелесе, и подтверждение пристойной страховки на случай травмы в туре. Дело было не в деньгах, по этому поводу мы уже давно все обсудили и договорились, но другие фигуристы мне передали потом, что Коллинз обвинил меня в желании управлять туром самому, и сказал, что я запросил некую поднебесную сумму. Потом он сказал моему менеджеру: «Если вы думаете, что Браунинг поможет мне продать хоть один билет в США, вы с ума сошли».

Я обратился к CFSA и отказался от участия в этом туре. К сожалению, многие фигуристы поверили, что это из-за жадности, но на самом деле все было не так. И я даже не хочу говорить о тех шоу, которые я для Коллинза все-таки сделал.

Следующая страница

Остаток лета я провел, обдумывая и переосмысливая ситуацию. Орсер ушел из спорта, а я, хоть и не выиграл чемпионат мира, внезапно оказался первым номером Канады. Без Орсера и Бойтано меня в мировом рейтинге опережали только Петренко, Филиповски и Боуман. Означало ли это, что я теперь должен кататься по-другому? Я уверил себя, что ничего не изменилось. У меня остались те же друзья, те же коньки, тот же клуб. Все такое же, только немного значительнее.

В то лето мы с хореографом Кевином Коттамом начали ставить новые соревновательные программы. Чемпионат Мира 1989-го года должен был пройти в Париже, и мы решили использовать музыку французских композиторов, кроме того, выбрали военную тему в честь 200-летия Революции.

В конце сентября я прилетел в Британию на турнир Skate Ekectric (бывший Сент-Ивел). Я опоздал на свой рейс из Эдмонтона, прилетел очень поздно, однако, на соревновании мне повезло, я выиграл его. Боуман стал вторым, а Филиповски снялся из-за сломанного лезвия. К тому же, я опоздал на автобус, который вез на тренировки, именно в день произвольной. Просто чудо, что я вообще что-то выиграл!

Три недели спустя я оказался в Тандер-Бэй, Онтарио, на турнире Skate Canada. Там я должен был впервые после Будапешта встретиться с Виктором Петренко. На чемпионате мира он был третьим, а я – шестым, так что, победа или второе место с небольшим отставанием значительно повысили бы мою уверенность в себе. Вышло так: он был первым в фигурах, но я сразу за ним, потом он выиграл оригинальную программу, получив высшие оценки от пяти судей (я – от двоих, хотя и сделал идеально каскад из тройного акселя с двойным тулупом). Но на следующий вечер я выиграл произвольную программу, а Петренко допустил ошибки на нескольких прыжках. Нас разделили десятые, но я победил третьего в рейтинге фигуриста в мире.

Эйфория продлилась примерно месяц. В ноябре на NHK Trophy меня вернули на землю: еще один советский фигурист оставался силой, с которой нельзя было не считаться. Александр Фадеев решил не уходить из спорта после неудачи на Олимпиаде и остался еще на один сезон, чтобы попробовать выиграть чемпионат мира. В Калгари он катался с травмой, но сейчас начал набирать форму. Я стал вторым в короткой программе, но и Фадеев, и Петр Барна побили меня в произвольной. Результат: Фадеев с золотом, Петр – с серебром, а мне пришлось удовольствоваться бронзой.

В декабре я выступал одном коротком туре по Англии. Поскольку я победил Петренко на Skate Canada и Боумана на Skate Electric, ведущие объявляли меня как первого номера мирового рейтинга. Это было несколько преждевременно, но я думаю, эти воспоминания помогли мне в марте, когда я приехал в Париж.

А тем временем, когда тур закончился, я продолжил опаздывать на самолеты – на сей раз из-за тумана! Стоя в терминале и никого не зная в Лондоне, я вдруг вспомнил, что мама с папой познакомились с одной дамой на Skate Electric. Они случайно разговорились на автобусной остановке возле арены, она представилась как Тина Уилкинс и сказала, что большая поклонница фигурного катания. И предложила показать им город. Я с ней только поздоровался, но сейчас возможность увидеть дружеское лицо заставила меня позвонить домой (дома было пол-третьего ночи) в поисках номера Тины. Я оставил вещи в камере хранения, сел на метро, доехал до её дома и провел там несколько часов.

Тина поскромничала: она была не просто поклонницей, а важной персоной, архивистом. У неё была целая стена с книгами, записями и разными реликвиями. Он показала мне записи выступлений, о которых я сам забыл. Я горжусь тем, что она приезжала в Мюнхен и Галифакс, чтобы посмотреть на меня.

Два фута снега и типичные для февраля температуры приветствовали меня в Чикотими, Квебек, где проходил чемпионат Канады. Я был фаворитом, Майк Слипчук стремился попасть в сборную на чемпионат мира.

Мы со Слиппером заняли два первых места после фигур, Норм Профт, наш товарищ по клубу Ройал Гленора, был третьим. Горд МакАлпайн, репортер из СВС, прозвал нас «Три амигос». Другие представители СМИ спросили, может ли вся призовая тройка получиться эдмонтонской, на что я ответил, что если бы мы заранее знали, могли бы фигуры откатать еще дома. На самом деле, наши выступления просто доказали, что Гленора стала сильным клубом.

Я отлично сделал и короткую, и произвольную программы, став первым фигуристом, исполнившим четверной на чемпионате Канады. Более того, это получился самый лучший четверной из всех, сделанных на публике. Слиппер взял серебро, а я – золото, набрав пять оценок 5.9 за артистизм и три – за технику.

У меня было полно поводов праздновать. В тот вечер я стал единственным, кроме Брайана Орсера, фигуристом, выигрывавшим чемпионат Канады на всех трех уровнях: в новисах, в юниорах и во взрослом разряде. На заключительном банкете меня объявили капитаном сборной на чемпионат мира, и мы маршировали по залу, высоко подняв знамя с кленовым листом. Потом я пригласил одиннадцать фигуристов отправиться со мной на чемпионат мира в Париж и раздолбать там всех – на следующее утро этой цитатой газеты приветствовали всех поклонников спорта.

Париж

Я прибыл в приподнятом настроении, и таким же был город, где готовились праздновать День взятия Бастилии. Нас поселили в отеле рядом с Елисейскими полями. Лувр был закрыт, но я сходил на Эйфелеву башню вместе с Синди Лэндри, парницей, мы купили сувениры у уличных торговцев, сфотографировали с двумя девушками из Альберты и изобразили для любопытствующих прохожих программу из фигурного катания.

Следующие пару дней я убеждал товарищей по команде, что мы с Карен Престон – не пара года. Карен выиграла чемпионат Канады в женском одиночном катании, и все считали, что у нас роман, потому что мы часами сидели у неё в номере. На самом деле – по причинам, которые я не могу объяснить – большую часть времени мы проводили, поджигая над пламенем свечи апельсиновые корки и наблюдая, как искры разлетаются во все стороны, молчали, или беседовали о бесконечности космоса. Ну, я никогда и не утверждал, что фигуристы – самые нормальные люди на свете. Но это помогало коротать время, пока мы никак не могли заснуть, приспосабливаясь к разнице в часовых поясах.

В Париж прибыли моя сестра Дина с мужем и родители. Я говорил Дине, чтобы она не тратила деньги, а ехала в Галифакс на следующий год, где, как я считал, у меня были более реальные шансы на победу, но все хотели посмотреть, как я выступлю в Париже, и явились в полном составе. Возможно, меня вдохновило присутствие родных, но я впервые всерьез задумался о победе. В конце концов, я поймал волну – четверной в Будапеште, потом золото в Чикотими. Я победил Петренко на Skate Canada. До меня начало постепенно доходить, что я могу выиграть чемпионат мира, и что я должен постараться это сделать. Я поговорил об этом с Мистером Джей, и он сказал: «Конечно, ты должен постараться».

78-й чемпионат мира по фигурному катанию в мужском разряде начался 14-го марта с обязательных фигур. Все проходило во Дворце Омниспорт в районе Берси на южном берегу Сены. Это уникальное здание, его построили в форме ацтекской пирамиды, чьи террасы покрыты травой. До начала проката я поспорил с одним из представителей канадской прессы, обладателем совершенно восхитительной черной фетровой шляпы. «Можно мне её?» – спросил я. «Только если возьмешь золото», – ответил он. Как ни удивительно, это стало тоже моей целью, о чем не знал никто, в том числе и этот журналист.

Как известно, важность фигур постепенно сокращалась, к этому турниру они стоили всего 20% от изначальной стоимости. В Будапеште я был в них двенадцатым, и всю зиму потом серьезно работал. Я надеялся попасть в первую пятерку, так как это пропустило бы меня в последнюю разминку короткой программы. И я это сделал, став пятым. Первым был Фадеев, вторым – Петренко, третьим – Филиповски, и четвертым – Боуман. Однако, меня это не волновало. Я своё дело сделал и имел хорошие шансы подняться выше в короткой и произвольной программах.

Я тогда не знал (потому что прессу нам благополучно не доставили), что газеты уже потоптались по моему пятому месту после первого вида. «Эдмонтон Сан» опубликовал репортаж под названием «Золото уплыло». Потрясающе. Позже я узнал, что большинство таких историй исходило от Мистера Джей. Он постоянно говорил, что мне было бы лучше сейчас не выигрывать и не выходить на свет слишком рано, что это могло бы сбить подготовку в Олимпиаде 1992-го года. Думаю, он надеялся, что я возьму медаль – скорее всего, бронзовую – но не верил, что я смогу (или должен) взять золото.

Я считал по-другому. Мои тренировки шли так-сяк, но я наблюдал за Петренко, и он явно тоже был не в форме. В день короткой программы я почувствовал, что готов. Я вышел на лед, покрутился немного, слушая музыку в наушниках, сделал сальто в коридоре. Потом смотрел, как выступает Слиппер – он хорошо выступил, и это меня вдохновило.

Мы с Мистером Джей поставили в программу каскад из тройного акселя с двойным риттбергером, решив, что прыжок такой же сложный, как и турнир. Так и было, но я все-таки сделал его чисто и стал первым фигуристом, исполнившим два тройных акселя в короткой программе. Я получил семь оценок 5.9 за технику и четыре за презентацию (также четыре 5.8 и одну 5.6 – до сих пор не знаю, что там не понравилось этому судье из Западной Германии). Этого мне хватило, чтобы занять первое место. Боуман был вторым, Фадеев – третьим, Барна – четвертым, Филиповски – пятым, а Петренко сильно отстал и оказался только шестым. Я вытянул первый стартовый номер в своей группе на произвольную программу, потом посмотрел, как Синди Лэндри и Линдон Джонстон выиграли серебро в парах, и пошел спать с мыслью «Завтра я это сделаю. Спи. Будущему чемпиону мира нужно отдохнуть».

На следующее утро на тренировке я почти развлекался. Ездил туда-сюда, болтал с Филиповски, потом остановился напротив Мистера Джей – он дразнил меня, изображая, что читает газету: «Видишь, – говорил он, – приходится читать! Ты очень скучный». Тогда я вложил больше энтузиазма в катание, и он убрал газету.

После тренировки я вернулся в гостиницу, закинул вещи в прачечную, поболтал с Карен Престон и поехал на метро обратно на арену. Почему-то мне было абсолютно спокойно. Я решил посмотреть, что находится в нижних ярусах спорткомплекса, побродил по коридорам и нашел лестницу вниз – там было что-то вроде склада, заполненного разными механизмами, лестницами и кусками покрытия для велосипедной дорожки. Мне было безумно любопытно – полная изоляция, абсолютное отстранение от всего, что творилось у меня над головой. Я вопил, прыгал и потерял ощущение времени. Может, уже и разминка началась, может – уже и закончилась, а я все пропустил! Я помчался обратно, и оказалось, что еще слишком рано! Так что, я вышел на улицу и посидел возле маленького водопада, любуясь звездами и ожидая своего момента. Я был на множестве турниров, и мало о каких могу вспомнить, что делал перед прокатом, но Париж я помню.

Разминка уже началась, я сорвал тройной аксель, а Филиповски его сделал, я ему поаплодировал, и мы оба посмеялись. Потом я сделал еще симпатичный каскад из тройного с двойным и четверной с небольшой помаркой.

Когда пришла моя очередь, я вышел на лед и услышал, что Петренко получил в среднем 5.6 – явное доказательство тому, что выступил он не лучшим образом. Я потряс головой, прыгнул тройной для разогрева и подъехал к тренеру. «Если я проиграю – это не так уж и страшно, – сказал я ему. – Одной из целей на сезон я уже достиг – не подстригся». Волосы у меня были довольно длинными и Розмари Маркс, наш тим-лидер, доставала меня каждый день, чтобы я что-то с ними сделал. Я просто хотел, чтобы Мистер Джей понимал, что я не нервничаю, что готов получать удовольствие.

Мне понравилось это выступление. Я сделал четверной (хоть и на две ноги, а так почти отлично) и семь тройных, включая два тройных акселя. Потом объявили оценки: семь 5.9 и две 5.8 за технику, четыре 5.9, две 5.8 и три 5.7 за художественное впечатление. Боуман тоже откатал отлично, однако, я остался на первом месте. Фадеев – неудачно, и когда он ушел со льда, я начал осознавать, что все это – реально. Потом сильно выступил Филиповски и стал вторым в произвольной. Компьютер сложил все оценки за все фазы и вывел на экран итог. Я выиграл золото, Боуман – серебро, Филиповски – бронзу.

Я был чемпионом мира.

А что делает чемпион мира? Идет в комментаторскую СВС, смотрит, как выступают остальные, и бормочет что-то в дополнение к комментариям. Я никогда раньше такого не делал, мне было бы намного уютнее где-нибудь внизу! Потом я спустился и увидел в коридоре того журналиста, при полном параде и в шикарной черной шляпе. Я её стащил у него с головы и сказал: «Все, я выиграл, и эту шляпу тоже!»

Я стоял на пьедестале с медалью на шее и пел «О, Канада» – так весело под гимн мне еще никогда не было. Одним глазом я косился на Гжегоша Филиповски, который прыгал и махал рукой зрителям – он поверить не мог, что выиграл бронзу. И все спрашивал меня: «А можно мне приехать и потренироваться с тобой в Эдмонтоне?» «Да конечно! – ответил я. – Ты там будешь как дома, я живу в польском квартале!».

Потом пришлось узнать, что еще должен делать чемпион. А чемпион даёт миллион интервью, сдаёт пробу на допинг-тест, выходит и опять идёт на интервью. Весна 1989-го года, на Летней Олимпиаде в Сеуле дисквалифицировали Бена Джонсона [канадский легкоатлет (бег), дисквалифицированный за применение запрещённых препаратов – прим. пер.], разразился огромный скандал, бросивший тень на все спортивное сообщество, так что, я был рад представить Канаде возможность снова искренне порадоваться. Я даже предложил раздеться, чтобы показать, что я не пользуюсь стероидами. «Фигуристам качки не нужны, я тому доказательство».

Воспользовавшись передышкой в этом цирке, я нашел Слиппера и подарил ему булавку за первое место в фигурах в Чикотими – у него был как раз канун дня рождения. Потом было празднование в отеле, вечеринкой руководила Барбара Райан, президент CFSA. Я отдал маме свою золотую медаль и то и дело бегал к себе в номер принять очередной телефонный звонок. Проспав ровно два часа, я вернулся к выполнению своего гражданского долга.

Почти тридцать шесть часов подряд я без конца носился и разговаривал с разными людьми. Друзья из Эдмонтона прислали телеграмму, и я расплакался над этими простыми словами – впервые с момента победы. В тот же день я задумался: «А что же я сделал с собой?» Большинство моих прочих побед были не особо значимы, я был в команде и делал то же, что и остальные. В Париже я своих товарищей по сборной видел общим счетом едва ли полтора дня. Все изменилось в один миг, будто по щелчку пальцев. Однажды утром я проснулся, повторяя снова и снова одну фразу – «Champion du monde», я её слышал столько раз, что уже привык.

Однако, соревнования еще не закончились, оставался еще один день, произвольная программа у женщин. Выиграла Мидори Ито, глядя на которую, я вспомнил, как мы с ней катались на лыжах в Давосе (Швейцария).

Предыдущей весной после чемпионата мира в Будапеште она сказала, что хотела бы покататься на лыжах. Японская федерация была категорически против, её консультанты однозначно заявили, чтобы она держалась подальше от любых склонов, во избежание. Так что, она поехала наверх на подъемнике вместе со мной и Крисом Боуманом к началу трассы и смотрела по сторонам очень грустно. Я позвал её: «Эй, Мидори, залезай мне на спину!» Я думал пошутить, а она восприняла это как приглашение. Так что, в итоге мы спускались на лыжах именно так. Мидори совсем маленькая, но лыжникам как-то не приходится тащить на себе дополнительный человеческий груз. Хуже того, я знал, что у меня на спине, возможно, будущая чемпионка мира, и как наяву видел толпу японских адвокатов. А Мидори крепко держалась и смеялась всю дорогу. Год спустя, в Париже, она снова смеялась и одновременно плакала от радости.

Сразу после Парижа я оказался на незнакомой территории. Я рисковал превратиться в предмет потребления, меня выставили на рынок. Мы сделали фотосессию в ковбойских сапогах – хорошо, я в них вырос. Потом я начал понимать, что говорят по этому поводу остальные: «О, ты делаешь это, чтобы создать имидж мачо». Тут-то я задумался. Почему столь многих волновал мой имидж? Я ношу ковбойские сапоги, потому что я из Альберты, я катаюсь в агрессивном стиле, потому что такой я есть, мое катание – это часть меня. Мне ничего не нужно выдумывать или доказывать.

Comments

( 4 comments — Leave a comment )
valeria057
Dec. 27th, 2013 05:27 pm (UTC)
Да, фигуристы - самые нормальные люди)). Раздолбай)
santiia
Dec. 27th, 2013 08:35 pm (UTC)
А я подумала, что старичок Дворец Омниспорт за свою историю столько всего повидал :) Правда, история умалчивает, водились ли там тогда голуби-любители ФК. Но не удивлюсь, если водились.
nayotrie
Dec. 27th, 2013 06:56 pm (UTC)
Только у меня появилось желание всыпать плетей журналистам?
santiia
Dec. 27th, 2013 08:37 pm (UTC)
Я думаю, это желание у всех и всегда, особенно если вынь и положь громкую историю - и они начинают придумывать на ровном месте.
( 4 comments — Leave a comment )