?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Это окончание перевода автобиографии Курта Браунинга: о самых памятных встречах, решениях, третьем мировом титуле и попытках угадать будущее.

Одна из привилегий статуса чемпиона мира заключается в том, что тебя приглашают повсюду. Весной 1990-го появился шанс посетить концерт в Калгари, на котором была почетной гостьей Королева Елизавета. Мама, узнав об этом, сразу же заявила: если она не будет моей дамой в этот вечер, мне конец.

Итак, мы с моей сопровождающей дамой вошли в зал, и я решил, что надо сесть повыше. Я чудесно провел время, я был не с мамой, а с самым лучшим другом. Мы смеялись и вопили от восторга. И только мы заговорили с кем-то по соседству, как зазвучали фанфары. Мы знали, что когда входит Королева, полагается встать, поэтому, все две тысячи народу в зале вскочили на ноги. В ожидании. Ничего не произошло, все с минутку поерзали и постепенно уселись обратно. Тут снова заиграли фанфары. Мы вскочили и, спустя некоторое время, сели обратно. После трех ложных тревог мы поняли, что оркестр просто тренируется. Так что, когда Королева, наконец, зашла, примерно половина зрителей продолжала непоколебимо сидеть на своих местах.

Когда мама заметила Королеву, её глаза вспыхнули. Она не сходит с ума по королевской семье, но следит за тем, что они делают. Кое-кто считает, что это пустая трата времени, но сейчас не так уж много вещей, о которых стоило бы мечтать, ну и то, что у нас есть королева – это вроде как симпатично. В любом случае, я поверить не мог, какой маленькой выглядела Королева. Она почти исчезла среди своих сопровождающих. Мне говорят, что по ТВ я намного выше, вот у меня была такая же реакция на Королеву.

После концерта мы с мамой вышли наружу пообщаться со знакомыми. Вдруг прошел слух, что к выходу идет Королева. Я притащил маму прямо к самому концу длинной красной дорожки, откуда у нас был бы прямой обзор. Тут люди начали замечать меня, пожимать мне руку и просить автографы, что не укрылось от внимания очень крупного мужчины в темных очках и с наушником. Тонкий проводок шел от наушника по его шее за воротник. «Кто вы такой?» – спросил он. Разобравшись, он поинтересовался, будем ли мы с мамой оставаться там, я заверил, что моя дама не позволит мне никуда отлучиться, пока не пройдет Королева. Агент безопасности заметил шефа полиции, который как раз спускался по красной дорожке с Брайаном Малруни [премьер-министром Канады] и Королевой. Время от времени она останавливалась и заговаривала с кем-то из выстроившихся у дорожки, но в основном просто улыбалась или кивала, и шла дальше. Мы, собственно, не думали, что у неё будет время с нами встретиться. Но, к большому нашему удивлению, поравнявшись, она остановилась возле нас, и Премьер-министр представил меня как «нашего чемпиона мира по фигурному катанию».

Она узнала меня. Кажется, она сказала: «Я видела, как вы катались. Поздравляю». Мы с мамой слышали по радио, как нужно говорить с Королевой, если появится такая возможность, я знал, что нельзя к ней прикасаться или задавать вопросы. Я пытался вспомнить, можно ли представить её кому-то еще, в частности, моей даме, но не хотел сесть в лужу, так что, просто сказал спасибо.

«Должно быть, это очень сложно, то, чем вы занимаетесь», – сказала она.

Я не хотел ей противоречить и сказал: «О, да. Очень сложно». Потом добавил: «Но я люблю свое дело». Наконец, поскольку между словами начали возникать…очень…длинные…паузы, я сказал: «Добро пожаловать в мой дом. Очень приятно, что вы посетили его».

«Большое спасибо», – сказала она. Потом еще одна…очень…длинная…пауза, прежде чем она повторила: «Значит. Вы любите свое дело». Я решил, что лучше всего согласиться, и понадеялся, что возвращаться к этому в третий раз мы не станем. Потом она сказала, что мне очень повезло заниматься тем, что я люблю, и я с этим тоже согласился. Потом она посмотрела на мою даму, которую я все это время держал за руку. Она кивнула, и мама слегка поклонилась. Все это заняло, наверное, секунд тридцать, что вроде бы не очень много, кроме тех случаев, когда вы беседуете с Королевой. Тогда все кажется дольше.

Потом, по ему одному известным причинам, Премьер-министр высунулся и сказал: «Да! Я научил его всему, что он знает». Королева показалась абсолютно сбитой с толку. Я хотел засмеяться, но решил, что в данных обстоятельствах это было бы неприемлемо. Королева попрощалась со всеми, прежде чем спуститься к своему лимузину, а нас поблагодарили окружающие за то, что мы задержали её, и все смогли рассмотреть Королеву и услышать её голос.

Над нашим кухонным столом когда-то висела фотография нашей фермы с воздуха. Сейчас там снимок, на котором я, мама, Королева Елизавета и Премьер-министр, который научил меня всему, что я знаю.

Поклонники

Я стоял перед отелем в Херши, Пенсильвания, когда из такси вышла пассажирка. Только она взглянула на меня – и моментально потеряла контроль. Она сказала мне, что её зовут Мэри Нельсон-Смит, и что она приехала из Монтаны, чтобы посмотреть шоу «Звезды на льду». Я вспомнил её имя, она мне часто писала. Она попросила мое фото, я её поцеловал на прощание.

Я получаю довольно много писем от поклонников. Они приходят на адрес клуба Ройал Гленора, или в CFSA, в Каролину, в городок Роки-Маунтин-Хауз, где я когда-то катался, или просто в Альберту. «Курту Браунингу, фигуристу, Канада» – и это доберется сюда в любое время (в отличие от многих, я большой поклонник почтовой службы). Отец очень тронут всеми этими письмами. Я бы и не подумал, что он станет играть роль секретаря, но на него это производит очень глубокое впечатление. Он чувствует связь с авторами и считает, что обязанность нашей семьи – удостовериться, что им ответят.

Почему они пишут? Они рады за меня, горды тем, что канадец добился успеха. Я точно знаю, что они имеют в виду. Когда Бен Джонсон выиграл золото в Сеуле, кусочек его был моим. Когда он потерял его – я тоже что-то потерял. Когда сборная Канады побеждает русских, я вскакиваю. Я разделяю с ними Кленовый Лист, мы члены одной семьи. Когда мне пишут чужие люди, они заставляют меня подумать о них. Это обмен: частичка для каждого из участников. Слова на бумаге – очень простая штука. Письмо персонализирует меня. Я уже не какая-то абстрактная фигура в свете софитов. Я парень из Каролины, который падает чаще, чем прыгает четверные, у которого есть девушка, у которого бывает хорошее настроение или плохое, и который беспокоится из-за того, что не успевает на все ответить.

Я не читаю каждое письмо сам – их слишком много для меня одного – так что, отвечают мама и моя сестра Дина. Только что отправили последнюю порцию писем с подписанными фото, пятьсот штук. Как только у меня появляется возможность, я выкраиваю денек-другой и занимаюсь почтой. Поверьте, в итоге все письма до меня доходят. Каждое сохраняется. Через годы, когда я буду сидеть на крыльце и вспоминать о своей карьере, именно эти письма разбудят самые невероятные воспоминания. Ну и главное – я в долгу перед каждым взявшим на себя труд написать мне пару строчек.

Примерно 99,5% почты меня искренне радуют и мотивируют. Однако, есть и другие. У одного человека возникли проблемы с моими сапогами из змеиной кожи. Он заявил, что я единолично отвечаю за истребление исчезающих видов. Я спросил отца, который носил эти сапоги уже двадцать лет, находилась ли эта конкретная змея на грани истребления. Он ответил, что вряд ли.

Может быть, с полдюжины раз в год я получаю нечто очень неприятное и даже немного пугающее – газетные вырезки с каракулями оскорблений и тому подобное. Они отправляются в мусор или в полицию, в зависимости от обстоятельств. Еще просьбы денег и редкие послания от людей с явными психическими проблемами. Любой публичный человек с этим знаком. Ты учишься с этим справляться, и не нужно много думать об этих письмах, их очень мало.

Кроме того, есть персональные контакты с моими поклонниками, которыми я дорожу больше всего. Я мог бы написать целую главу только благодарностей.

То, что меня узнают всюду, где бы я ни появился, уже привычно. Сначала постоянно, если я только что сделал нечто значимое, это длится где-то месяц, потом стихает. Довольно часто они сомневаются, люди представляют меня таким, каким я появляюсь на льду. Я вижу, как они прикидывают: «неужели это действительно он?» Они не хотят ошибиться. Не хотят расстраиваться из-за того, что пристали к какому-то неряшливому парню в шортах и футболке с Бон Джови, а с него и автографа не возьмешь.

Многие хотят автограф, но другие просто хотят поздороваться. Им кажется, что они меня знают. И я спокойно к этому отношусь, потому что и сам грешу подобным. Если я всю жизнь вижу кого-то на телеэкране, то если бы я наткнулся на него в жизни – не колебался бы ни секунды. Некоторых просто перехлестывает: «О боже! Поверить не могу, что вы тут! Что вы делаете на заправке?» Ну, заправляю машину, чтобы поездить по округе. Или, сижу в Макдональдсе, и кто-то спрашивает: «А где ваши охранники? Почему вы едите тут чипсы, совсем один? Почему вы не делаете что-то знаменитое?» На такое не найдешь простого ответа, но я задумываюсь, как же они представляют себе мое времяпрепровождение.

Я бы и должен привыкнуть к этому уже, но каждый раз меня застает немного врасплох. Бывало, я сам смотрел на людей, прикидывая, они меня заметили? Если нет – я мог расслабиться. Если да – напрягался. Я считал, что обязан им, что я должен вести себя определенным образом, или они будут разочарованы. Знаю, это все звучит наивно. Но абсурдом было бы считать, что я могу одновременно выйти на лед в Northlands Coliseum, чтобы принять капитанский свитер у Марка Мессьера, под аплодисменты семнадцати тысяч человек, а потом просто вернуться на место, и чтобы никто при этом не прошептал мое имя. А в некоторых случаях я сам не сразу соображаю, почему заслужил внимания. С чего бы Майкл Берджесс, звезда «Отверженных», мог захотеть мой автограф? Я видел его выступления, для меня честь стоять рядом с ним. Что я сделал такого, чтобы заслужить его внимание? Ах, да – выиграл медаль или две. Приятно, что он считает это чем-то достойным.

Моя семья всегда знает, что я должен общаться с поклонниками и журналистами, чтобы никого не разочаровать. Даже мои маленькие племянницы, обожающие со мной играть при каждой возможности, понимают, когда меня зовет долг, и я должен говорить: «Извините, сейчас я должен идти и быть знаменитым!»

Помню, однажды, когда я был совсем маленьким, мы с мамой пошли в магазин. К нам подошла одна леди и начала расспрашивать меня о катании – все ли у меня хорошо, скоро ли у меня соревнования, и так далее. Боюсь, что я повел себя весьма невежливо: пробормотал что-то уклончивое и сбежал. Я не понимал, какое ей дело. Не в том смысле, что я был преисполнен самомнения, просто считал, что мои занятия – мое личное. Мама мгновенно меня осадила. Она сказала, что если я выбираю фигурное катание, то у меня будут зрители, которые искренне мной интересуются. И если они демонстрируют свой интерес, задавая вопросы, то я должен им вежливо и уважительно ответить. Я никогда не забывал этот день. И сейчас, каждый раз, когда я подписываю один из бесчисленных автографов или отвечаю на один и тот же вопрос, делаю глубокий вдох и вспоминаю ребёнка в супермаркете, получившего ценнейший урок у своей мамы.

Время решений

Лето 1990-го года было бурным. Во-первых, нужна была новая произвольная программа, её ставил новый хореограф Брайан Пауэр. Кевин Коттэм помог мне поставить программы, обеспечившие победу на двух чемпионатах мира, но я чувствовал, что нужно меняться. Я думаю, что очень важно пробовать свежие направления и прислушиваться к разным идеям, вплоть до дизайна костюмов. До переезда в Эдмонтон их все шила мама, потом эту задачу взяла на себя Вики Клайдсдейл, создавшая костюмы для чемпионатов мира 1987 и 1988. После Парижа за мой гардероб несла ответственность Эллисон Ярдли Джонс, кроме 1990-го года, когда Мистер Джей предложил, чтобы костюм для произвольной программы в Галифакс мне сделали портные из Балета Торонто. Он стоил больше 1200 американских долларов. Обычная цена – примерно 500 долларов, и это выгодная сделка, учитывая недели и недели работы.

Кроме того, нужно было найти время для Дона Метца, делавшего видео под названием «Прыжок». Это было что-то вроде шоу «Жизнь Курта Браунинга». Туда входило все, от интервью с моими родителями и друзьями, до моих любимых выступлений на чемпионатах мира. И если этого было недостаточно для того, чтобы занять меня делом, я провел пару недель, переезжая в новый собственный дом, и готовился тогда же к Играм Доброй Воли в августе. Я не планировал принимать участие, пока не услышал, что туда собираются и Петренко, и Боуман, тогда сразу же изменил планы.

Игры Доброй Воли были необычным турниром, больше похожим на Олимпиаду, чем на турнир по фигурному катанию. Там участвовали спортсмены из всех видов, от баскетбола и бейсбола, до звезд легкой атлетики вроде американского спринтера Карла Льюиса. Мне было сложно сосредоточиться на моих новых программах, раньше я обычно не показывал их до октября или ноября. Но в этом году с отменой обязательных фигур программы стали еще важнее, я был рад возможности начать отрабатывать их пораньше. Брайан Пауэр предложил в короткой программе уйти от моих обычных легкомысленных номеров, и я обрадовался, что публика хорошо приняла обе. Несмотря на крепкие выступления Криса и Виктора, я вернулся в Эдмонтон с еще одним золотом.

Приближались осенние турниры. Первый – Скейт Канада в Летбридже, Альберта. Из мировых лидеров там был только четвертый в рейтинге Филиповски. Я продолжал экспериментировать с хореографией, должно быть, слегка увлекся во время короткой программы, и её выиграл Филиповски с очень небольшим отрывом. Это была одна из моих лучших коротких программ, пока дело не дошло до двойного акселя, который я перекрутил. Я очень расстроился, потому что думал, если бы не эта маленькая ошибка, мне бы поставили 6.0. Но я отыгрался в произвольной программе, победил Филиповски и взял золото.

Петренко, тем временем, не прохлаждался, выиграв Скейт Америка в Буффало, Нью-Йорк. Он тоже представил новые программы, и в произвольной сделал два тройных акселя. Все, что я слышал, свидетельствовало: в Мюнхене будет очень интересно.

Следующей моей остановкой был Кубок Наций в Западной Германии. Я выиграл короткую программу с оценками от 5.5 до 5.8 – это не очень много, потому что на тренировке я вывихнул колено. В произвольной передо мной выступал Тодд Элдридж, которому поставили от 5.6 до 5.8. Это звучит низковато, но качество его катания в этот день было выдающимся. Я сделал два каскада из тройных прыжков, включая каскад тройной сальхов-тройной риттбергер (впервые на соревнованиях). Несмотря на падение с тройного акселя, я снова выиграл, получив от 5.6 до 5.9.

Вернувшись в Эдмонтон, я потерял три недели тренировок, пока снимали часовое телешоу «В седле» для Insight Productions Джона Брантона. Я ждал этого с нетерпением, потому что сам Брантон, а также режиссер Джоан Тосони и вся команда с самого начала хотела выслушать меня. Учитывая, сколько всего варилось в этом телевизионном горшке, просто удивительно, как много моих личных идей вошло в итоговый продукт.

Тогда у меня были три хореографа: Коттэм, товарищ по сборной и приятель Роб МакКолл и Сандра Безич, с которой я уже сто лет не работал. Слиппер и Норм Профт присоединились для нашего легендарного номера «Три Амиго», и я катался в паре с Кристи Ямагучи, переехавшей из США, чтобы тренироваться в Ройал Гленоре.

Рождество и Новый год позволили мне передохнуть и заодно отойти от гриппа, который я поймал из-за съемок «В седле». В итоге я понял, что проголодался за фигурным катанием, что Мистер Джей весьма оценил. Я был готов к чемпионату Канады в Саскатуне.

Февральский Саскатчеван продувался всеми ветрами. И чтобы соответствовать погоде, я провел ураганные тренировки – три чистых четверных, пару тройных лутцев и несколько каскадов тройных. А потом схватило спину, совсем как на Скейт Америка в 1989-м, спазмы были болезненными и настойчивыми. Мы с Мистером Джей подумывали о снятии с турнира. На следующий день после сессии с нашим физиотерапевтом Брюсом Крэйвеном я почувствовал себя немного лучше. Однако, в пятницу после обеда, когда я зашел на тренировочный каток, я не был уверен, что смогу защитить титул в короткой программе.

Пошли слухи, и целая куча репортеров ожидала нашего решения. Я попробовал несколько прыжков, потом поговорил с Мистером Джей. Я был более-менее в норме, и мы решили выступать. Хотя, я не был недосягаем, Элвис Стойко опять дышал мне в затылок, как и годом раньше.

И второй год подряд мое выступление в произвольной программе не заслуживало восторгов. Я приземлил четверной на две ноги, сделал только четыре чистых тройных, запнулся на каскаде и упал с тройного акселя. Элвис исполнил шесть тройных и выиграл технику. Но я взял третий титул чемпиона Канады подряд, как и годом ранее – второй оценкой.

Что касается остальных моих друзей, Слиппер занял третье место, а значит, мы снова ехали на чемпионат мира вместе.

В феврале в Эдмонтон прибыла съемочная группа NBC, чтобы снять обо мне сюжет накануне чемпионата мира в Мюнхене. Перед этим они уже побывали в СССР, в Одессе, и сняли Петренко. Разумеется, того материала я не видел, но прекрасно представлял, что им было нужно. От меня хотели: ходить в бар, танцевать и пить пиво перед камерами. В самом конце сделали еще маленький фрагмент с тиром.

Итоговый результат, когда его пустили в эфир, полностью оправдал мои ожидания. Они показали всё так, словно территории севернее 49-й параллели были угодьями Курта Браунинга, пока Виктор не мог выйти из дома, чтобы съесть бутерброд. Наши стили тренировок были похожи на кадры из «Рокки»: Виктор с мрачным видом поднимал штангу, приседал и растягивался, пока я играл в теннис, «Интеллигентный Петренко» в книжном магазине – портреты «Коммерческого Браунинга» повсюду. В подтверждение этих заключений сняли часовое интервью, ужатое в эфире до двух минут, где задавали самые разнообразные вопросы о деньгах. Они определенно создавали образ ветреного молодого плейбоя и любимца девушек в противовес бедному советскому парню, гуляющему по берегу Черного Моря. Потом они сняли, как я катаюсь в облаках сухого льда, будто весь этот проект был недостаточно мутным.

Мюнхен

Пришла пора опять тренироваться. Я потратил некоторое время, злясь, выбивая дырки во льду и жалуясь Мистеру Джей на роящиеся вокруг камеры; он сумел отпугнуть большую их часть, чтобы я смог нормально поработать. Когда камеры исчезли, я провел две отличные тренировочные недели. Хотел бы я всегда кататься так хорошо. Я получал удовольствие от тренировок и от того, как на них реагировало мое тело. Спина тоже была под контролем, а слова Мистера Джей, что я стал кататься стабильнее и более зрело, наполнили меня уверенностью. Я знал, что становился лучше и сильнее каждый день. Я был готов отправляться в Мюнхен.

Я вылетел в приподнятом настроении. Потом мы приземлились в Лондоне, где узнали, что турагентство, забронировавшее нам билеты, обанкротилось. Многовато для стыковочного рейса до Мюнхена. Запертые в Хитроу, мы ходили по магазинам, читали, дремали на лавках и играли с карманным калькулятором. Шесть часов спустя нас спасли Канадские Авиалинии, подхватившие на рейс в Германию.

Для нашей сборной забронировали «Шератон» у самого Мариенплатц, целый этаж с охранниками у лифтов. Свободную комнату мы использовали как гостиную, где развлекались коллажами: вырывали фотографии из журналов и наклеивали туда лица наших любимых судей и товарищей по сборной.

Я жил с Дугом Ладретом, потому что Слипчук хотел поселиться с Мартином Смитом, танцором. Мартин и Слиппер – это команда уничтожения из двух человек, так что, я оставил их развлекаться, пока нам был нужен мир и покой.

Первые две недели в Мюнхене я спал как младенец. На третью ночь я отправился спать в полночь, проснулся в два часа и не смог опять уснуть. Я пошел в нашу гостиную, чтобы не тревожить Дуга, позвонил домой, посмотрел клипы по ТВ и наклеил пару фотографий в командный альбом, а потом отправился на тренировку в семь утра, спокойный и расслабленный.

Мюнхенский чемпионат мира был первым без обязательных фигур. Это означало, что соревнование начиналось на следующий день с короткой программы. Также это означало, что нам был нужен какой-то механизм для определения порядка выхода. Раньше мы выступали в соответствии с расстановкой после фигур. Первая пятерка (иногда – семерка) выступала последней, друг за другом. Так было легче и для судей, чтобы сравнивать выступления. Но если ты плохо выступил в фигурах и пытался отыграться, можно было оказаться среди кучи более слабых фигуристов и избежать судейского внимания. В будущем я был бы не против перехода на систему «сеянных», как в теннисе. Тогда бы фигуристы, могущие, на основании своих предыдущих выступлениях, откатать хорошо, собрались бы вместе, а не оказались разбросаны там-сям. Но в Мюнхене нам так не повезло. Порядок выступления определялся жребием, я вытянул номер в середине, а всего участников было 34. Могло быть и хуже – в таких обстоятельствах я точно не хотел кататься первым.

Брайан Пауэр объяснил мне, что в короткой программе я был индийским богом войны – чем-то средним между Шивой и еще парочкой божеств – яростным и могущественным. Один жест рукой должен был символизировать хобот слона, другой – удар в барабан или разведение огня. Чтобы не сбивать вас, ни шести искусственных рук, ни разукрашенной прически у меня не было. Костюм был довольно сдержанным, особенно при том, что на чемпионате Канады у меня была серебряная змея, спускающаяся по ноги вниз на ботинок. Новый костюм выглядел вполне драматично, однако, полагался на менее яркие внешние эффекты.

Я катался под музыку Бородина и Моцарта с фрагментом Фила Коллинза «Find a Way to My Heart». Звучит, мягко говоря, эклектично. Позвольте рассказать, откуда это взялось. Брайану Пауэру был нужен очень короткий пассаж, обозначающий одно из действий бога войны. Брайан называл это «Биением Вселенной» и просто с ума сходил в попытках объяснить, что же он имеет в виду – это был скорее звуковой эффект, а не звук – ощущение безграничного и первобытного во внешнем космосе. Брайан не мог найти ничего подходящего и собирался идти к синтезатору. Но однажды он сидел у меня дома, а я поставил альбом Фила Коллинза. И вдруг тот самый звук, который Брайан все пытался облечь в слова, загремел из колонок. Брайан скатился вниз по лестницы, вопя: «Что это? Это же оно!» В целом, то, что мы смонтировали для Мюнхена, было сильной и необычной музыкой, которая должна была отразить рост моего исполнительского мастерства и словно бы начать новую страницу в сравнении с теми характерами, которые я изображал в предыдущие годы.

Виктор Петренко вытянул номер в группе, выступающей перед моей. Мы с Элвисом оказались в одной группе, так что, приехали вместе, заняли раздевалку, потом гуляли вокруг катка и привыкали к телевизионным софитам. Петренко начал кататься, когда мы раздавали автографы, я понаблюдал за ним пару секунд, пока Мистер Джей очень вежливо не велел мне исчезнуть. «У тебя есть, о чем подумать», – сказал он. – Иди куда-нибудь, пока он не закончит». Я понял, что Мистер Джей прав. И также понял, почему я там слонялся. Из-за случайной жеребьевки это был один из тех немногих случаев, когда мы с Виктором оказывались не в одной разминке.

Вскоре подошел наш черед, и я должен был исполнять короткую программу. Я чувствовал себя очень уверенным, намного спокойнее, чем годом ранее в Галифаксе.



Завершив свое выступление, я постарался остаться в образе. Я бы смеялся и улыбался, но сейчас чувствовал, что мой долг в роли бога войны – быть суровым и деловым. Я поклонился – может быть, немного зажато – и поехал к Мситеру Джей с полными руками цветов, их передавали мне или бросали на лед. Я чувствовал, что выложился полностью – и, конечно же, был уверен в победе. Я стоял и смотрел на первые 5.8 и 5.9 на табло, предполагая, что они позволят мне обойти оценки Виктора.

Пытаться разобраться в судействе – вернейший путь к расстройству. Я, собственно, не особо переживал из-за судей, пока не начал участвовать в международных турнирах. А там, внезапно, они уже не просто имена: у них есть характеры, эмоции, мужья и жены, дети и закладные на дом, которые нужно выплачивать. Это все равно, что близко узнать кого-то из школьных учителей: оказывается, миссис Смит – настоящий человек с настоящей жизнью. Когда я начал путешествовать с ними, увидел их за завтраком по утрам, как они сидят целый день на турнирах и до поздней ночи пишут письма, объясняя выставленные оценки, я начал относиться к ним с большей симпатией.

Не знаю, сколько раз ко мне подходили судьи со словами: «Облегчи мне работу. Выйди на лед и сделай, как ты умеешь». Естественно, они хотят, чтобы фигуристы из их страны дали им весомую причину поставить высокие оценки. Если ты хорошо катаешься, они могут с чистой совестью оценить это хорошо, все просто. А ты должен всегда хорошо кататься. Судьи присутствуют на тренировках. Они не могут сразу же оценить тридцать-с-чем-то парней, которых видят в первый и единственный раз, поэтому наблюдают за тобой постоянно, всю неделю делают заметки. Кроме того, как я уже сказал, судьи следят за твоими выступлениями на разных соревнованиях всего сезона. Твой образ формируется в процессе. Ты должен это осознавать.

Да, судьи ошибаются. Это называется быть человеком. Но вопиющие случаи редки. Однажды судья отвернулась, чтобы сделать пометку, и пропустила элемент в короткой программе фигуриста. Прыжок был сделан, без вопросов. Но она его не видела. Когда появились оценки, она поставила на полбалла меньше, чем все остальные, а позже, что наделала, потом всем тоже ставила на полбалла меньше. Это было не самым разумным поступком, но в то время ей это, наверное, казалось хорошей идеей.

Фатальная ошибка – строить предположения о судьях и считать, что они автоматически поставят тебе определённые оценки. Я слышал, как некоторые фигуристы говорили что-то вроде «Знаю, у меня польский судья». Это чушь. Все, что это может означать – польский судья готов поставить фигуриста на высокое место, если он того заслужит, а ты должен доказать, что достоин. Здесь другие правила, это не шоу. Я должен произвести впечатление на этих людей, повидавших уже все. Они не предубеждены, но у них есть определенные ожидания. Я оказываюсь в прицеле еще до того, как выхожу на лед – действующий чемпион мира. Это добавляет многое, и хорошее, и плохое. В Мюнхене я задумался, считается ли это в мою пользу, или против меня.

Но именно в этот момент для меня не имело значения, почему Петренко оказался передо мной. И я должен был что-то с этим сделать. Третий год подряд я должен был двигаться со второго места после короткой программы. Опять я против Виктора в произвольной программе, и победитель – чемпион мира, дежа-вю.

Вечер был нерадостен. Пары закончили соревнование, наши Изабелль Брассер и Ллойд Эйслер выиграли серебро, но Таффи и Дуг выступили неудачно. Было много эмоций, и мы втроем сидели в номере и разговаривали.

Мне потом было очень сложно уснуть. На следующее утро я проснулся совершенно без сил, полностью измотанный, едва понимающий, где нахожусь. И определенно, я не знал, что за день на календаре. Первой моей мыслью было: «О, нет! Я должен выступать на показательных!» Потом я проснулся получше и подумал: «Ты идиот. Ты еще даже произвольную не откатал!» Да. Вот вам образец фигуриста, полностью владеющего собой перед поединком на выживание со своей русской Немезидой. Неудивительно, что когда я прибыл на утреннюю тренировку, у меня перед глазами все кружилось.

После тренировки я ушел со льда и занял место в раздевалке. Я не то, чтобы суеверен. Если у получилась хорошая тренировка, я бы хотел сохранить это ощущение. Если не удалась – я предпочитаю уйти, вот это обзор моих иррациональных верований. Ну, еще «счастливые» чехлы на коньки. За суеверия в нашей семье отвечает отец. Ему нравится находить деньги вокруг катка, на стоянке или под креслом. Если он находится монетку-другую – он уверен в моих шансах.

Потом приходит пора убивать время. Тут я эксперт. Иногда я слушаю музыку в наушниках где-нибудь в уголке. Иногда беседую с Кристи Ямагучи, иногда – с Мистером Джей. Он часто заглядывает проверить меня в раздевалке. Он – моя связь с происходящим снаружи.

Раньше я переживал, когда надевать коньки, потому что когда зашнуровываешь их – ступни сильно сжаты. Потом мы переживали, перешнуровывать ли ботинки, и достаточно ли туго они завязаны. Но в этом сезоне проблема исчезла сама собой. Я просто затягивал шнурки, когда хотел, и забывал о них. После произвольной программы в тот день мне казалось, что я в кроссовках.

Чем больше опыта у меня набиралось, тем проще становилась подготовка. Я люблю просто погулять с полчасика до объявления выхода, посмотреть каток и почувствовать атмосферу. Я смотрю пару прокатов – не имеет значения, чьих. Я изучаю прыжки, потом переключаюсь на мысли о собственных, а потом возвращаюсь в раздевалку, надеваю костюм и коньки.

На льду я делаю пару прыжков – двойной аксель или тройной тулуп, это простые элементы, почти инстинктивные. Я стараюсь не думать о программе. Если будешь думать слишком много – и твое тело расстроится. Я встаю на ноги и чувствую под собой надежную опору лезвий. Потом еду к бортику за последними наставлениями от Мистера Джей. Весь год я старался нагнать упущенное к концу программы, даже на тренировках, если пропуская какой-то элемент в начале, пытался сделать его в последние секунды, но сегодня Мистер Джей сказал: «Если тебе не обязательно что-то повторять, если ты считаешь, что сможешь выиграть и без исполнения чего-то сверх положенного – и не делай этого». Он выразился прямо, и я рад, что он это сказал. Я укатил с одной целью: я выложусь в эти четыре с половиной минуты, а потом сяду и буду смотреть, как Петренко попытается меня побить.

Уже в центре льда я продолжал говорить себе: «Просто как на тренировке. Шаг за шагом. Не останавливайся. Все полностью». Первые аккорды музыки «Сыны Италии» дали сигнал начинать.



У меня были особые отношения с Olympic Hall в Мюнхене. В 1988-м году во время турне я здесь дважды упал на сыром льду, промочив и костюм, и свое эго. Но сейчас я сделал все, и знал об этом. Восемь из девяти судей дали мне 5.9 за технику, а за артистизм – четыре 5.9 и пять 5.8. Я почувствовал облегчение, поскольку половина ожидания уже прошла – но сразу же вспомнил, что до финала ещё полчаса. Теперь пришло время отступить и смотреть, как Петренко попробует превзойти одно из лучших выступление в моей карьере. Он мог это сделать.

Мы пожали друг другу руки перед началом разминки. Оба мы знали, что другой сделает все, что от него зависит. И ни один не хотел иного. Я испытываю к Виктору глубочайшее уважение. Последние три года он постоянно дышал мне в затылок. Русские любят придумывать прозвища, он называет меня «Куртинка». Помню вечеринку в доме у Бойтано в Сан-Франциско, где мы ели шашлыки и смеялись. В Галифаксе мы вместе играли в видеоигры перед произвольной программы. Он подарил мне советские футболки и значки. В нашем соперничестве никогда не было ни малейшей тени злости. Он отчаянно хочет быть чемпионом мира, и он этого заслуживает. Он очень, очень силен. И теперь у него был шанс.



Когда зажглись его оценки, то все смотрели и ждали. Казалось, что мы ждали вечность, но я думаю, что это продлилось секунд пятнадцать-двадцать. Я никогда не умел быстро подсчитывать результаты, «ого, две 5.7, шесть судей ставят на третьей место, и мы пролетаем». Я посмотрел на кабинку комментаторов СВС – никакой реакции. Посмотрел на Мистера Джей, он ответил: «Не уверен». Потом в комментаторской началась какая-то суматоха, и кто-то поднял вверх большой палец – знак позитивный, но все же не совсем определенный. Я подумал, это может быть и «Молодец, хорошо откатал», и «Ты выиграл». Потом мне говорили, что я был как будто в трансе. На самом деле, я был очень смущен, пытаясь сохранять спокойствие. Потом Брайан Уильямс кивнул, Эйслер завопил, тогда-то я и понял, что выиграл.

Окончание